|
|
| "Главная". | пору еще большой капитал, он купил этой барыне с дочкою дом, и они в том доме доходцами и жили. Князь к этой к Евгенье Семеновне, после того как ее наградил, никогда не заезжал, а люди наши, по старой памяти, за ее добродетель помнили и всякий приезд все, бывало, к ней захаживали, потому что ее любили и она до всех до наших была ужасно какая ласковая и князем интересовалась. Вот я приехал в город прямо к ней, к этой доброй барыне, и говорю: "Я, матушка Евгенья Семеновна, у вас остановился". Она отвечает: "Ну что же; очень рада. Только отчего же, - говорит, - ты к князю не едешь, на его квартиру?" "А разве, - говорю, - он здесь, в городе?" "Здесь, - отвечает. - Он уже другая неделя здесь и дело какое-то заводит". "Какое, мол, еще дело?" "Фабрику, - говорит, - суконную в аренду берет". "Господи! мол, еще что такое он задумал?" "А что, - говорит, - разве это худо?" "Ничего, - говорю, - только что-то мне это удивительно". Она улыбается. "Нет, а ты, - говорит, - вот чему подивись, что князь мне письмо прислал, чтобы я нынче его приняла, что он хочет на дочь взглянуть". "И что же, - говорю, - вы ему, матушка Евгенья Семеновна, разрешили?" Она пожала плечами и отвечает: "Что же, пусть приедет, на дочь посмотрит", - и с этим вздохнула и задумалась, сидит спустя голову, а сама еще такая молодая, белая да вальяжная, а к тому еще и обращение совсем не то, что у Груши... та ведь больше ничего, как начнет свое "изумрудный да яхонтовый", а эта совсем другое... Я ее и взревновал. "Ох, - думаю себе, - как бы он на дитя-то как станет смотреть, то чтобы на самое на тебя своим несытым сердцем не глянул! От сего тогда моей Грушеньке много добра не воспоследует". И в таком размышлении сижу я у Евгеньи Семеновны в детской, где она велела няньке меня чаем поить, а у дверей вдруг слышу звонок, и горничная прибегает очень радостная и говорит нянюшке: "Князенька к нам приехал!" Я было сейчас же и поднялся, чтобы на кухню уйти, но нянюшка Татьяна Яковлевна разговорчивая была старушка из московских: страсть любила все высказать и не захотела через это слушателя лишиться, а говорит: "Не уходи, Иван Голованыч, а пойдем вот сюда в гардеробную, за шкапу сядем, она его сюда ни за что не поведет, а мы с тобою еще разговорцу проведем". Я и согласился, потому что, по разговорчивости Татьяны Яковлевны, надеялся от нее что-нибудь для Груши полезное сведать, и как от Евгеньи Семеновны мне был лодиколонный пузыречек рому к чаю выслан, а я сам уже тогда ничего не пил, то и думаю: подпущу-ка я ей, божьей старушке, в чаек еще вот этого разговорцу из пузыречка, авось она, по благодати своей, мне тогда что-нибудь и соврет, чего бы без того и не высказала. Удалились мы из детской и сидим за шкапами, а эта шкапная комнатка была узенькая, просто сказать - коридор, с дверью в конце, а та дверь как раз в ту комнату выходила, где Евгенья Семеновна князя приняла, и даже к тому к самому дивану, на котором они сели. Одним словом, только меня от них разделила эта запертая дверь, с той стороны материей завешенная, а то все равно будто я с ними в одной комнате сижу, так мне все слышно. Князь как вошел, и говорит: "Здравствуй, старый друг! испытанный!" А она ему отвечает: "Здравствуйте, князь! Чему я обязана?" А он ей: "Об этом, - говорит, - после поговорим, а прежде дай поздороваться и позволь в головку тебя поцеловать, - и мне слышно, как он ее в голову чмокнул и спрашивает про дочь. Евгенья Семеновна отвечает, что она, мол, дома. "Здорова?" "Здорова", - говорит. "И выросла небось?" Евгенья Семеновна рассмеялась и отвечает: "Разумеется, - говорит, - выросла". Князь спрашивает: "Надеюсь, что ты мне ее покажешь?" "Отчего же, - отвечает, - с удовольствием", - и встала с места, вошла в детскую и зовет эту самую няню, Татьяну Яковлевну, с которою я угощаюсь. "Выведите, - говорит, - нянюшка, Людочку к князю". Татьяна Яковлевна плюнула, поставила блюдце на стол и говорит: "О, пусто бы вам совсем было, только что сядешь, в самый аппетит, с человеком поговорить, непременно и тут отрывают и ничего в свое удовольствие сделать не дадут! - и поскорее меня барыниными юбками, которые на стене висели, закрыла и говорит: - "Посиди", - а сама пошла с девочкой, а я один за шкапами остался и вдруг слышу, князь девочку раз и два поцеловал и потетешкал на коленах и говорит: "Хочешь, мой анфан [дитя (франц.)], в карете покататься?" Та ничего не отвечает; он говорит Евгенье Семеновне: "Же ву при [я вас прошу (франц.)], - говорит, - пожалуйста, пусть она с нянею в моей карете поездит, покатается". Та было ему что-то по-французскому, дескать, зачем и пуркуа, но он ей тоже вроде того, что, дескать, "непременно надобно", и этак они раза три словами перебросились, и потом Евгенья Семеновна нехотя говорит нянюшке: "Оденьте ее и поезжайте". Те и поехали, а эти двоичкой себе остались, да я у них под сокрытьем на послухах, потому что мне из-за шкапов и выйти нельзя, да и сам себе я думал: "Вот же когда мой час настал и я теперь настоящее исследую, что у кого против Груши есть в мыслях вредного?" 16 |
|