|
|
| "Главная". | а подать!.." - И этак он и раз, и два, и три у меня вина выпросил и стал уже очень мне этим докучать. А еще больше противно мне стало, что он очень мало правды сказывает, а все-то куражится и невесть что о себе соплетет, а то вдруг беднится, плачет, и все о суете. "Подумай, - говорит, - ты, какой я человек? Я - говорит, - самим богом в один год с императором создан и ему ровесник". "Ну так что же, мол, такое?" "А то, что какое же мое, несмотря на все это, положение? Несмотря на все это, я, - говорит, - нисколько не взыскан и вышел ничтожество, и, как ты сейчас видел, я ото всех презираем". - И с этими словами опять водки потребовал, но на сей раз уже велел целый графин подать, а сам завел мне преогромную историю, как над ним по трактирам купцы насмехаются, и в конце говорит: "Они, - говорит, - необразованные люди, думают, что это легко такую обязанность несть, чтобы вечно пить и рюмкою закусывать? Это очень трудное, братец, призвание, и для многих даже совсем невозможное: по я свою натуру приучил, потому что вижу, что свое надо отбыть, и несу". "Зачем же, - рассуждаю, - этой привычке так уже очень усердствовать? Ты ее брось". "Бросить? - отвечает. - А-га, нет, братец, мне этого бросить невозможно". "Почему же, - говорю, - нельзя?" "А нельзя, - отвечает, - по двум причинам: во-первых, потому, что я, не напившись вина, никак в кровать не попаду, а все буду ходить; а во-вторых, самое главное, что мне этого мои христианские чувства не позволяют". "Что же, мол, это такое? Что ты в кровать не попадешь, это понятно, потому что все пить ищешь; но чтобы христианские чувства тебе не позволяли этаку вредную пакость бросить, этому я верить не хочу". "Да, вот ты, - отвечает, - не хочешь этому верить... Так и все говорят... А что, как ты полагаешь, если я эту привычку пьянствовать брошу, а кто-нибудь ее поднимет да возьмет: рад ли он этому будет или нет?" "Спаси, мол, господи! Нет, я думаю, не обрадуется". "А-га! - говорит. - Вот то-то и есть, а если уже это так надо, чтобы я страдал, так вы уважайте же меня, по крайней мере, за это, и вели мне еще графин водки подать!" Я постучал еще графинчик, и сижу, и слушаю, потому что мне это стало казаться занятно, а он продолжает таковые слова: "Оно, - говорит, - это так и надлежит, чтобы это мучение на мне кончилось, чем еще другому достанется, потому что я, - говорит, - хорошего рода и настоящее воспитание получил, так что даже я еще самым маленьким по-французски богу молился, но я был немилостивый и людей мучил, в карты своих крепостных проигрывал; матерей с детьми разлучал; жену за себя богатую взял и со света ее сжил, и наконец, будучи во всем сам виноват, еще на бога возроптал: зачем у меня такой характер? Он меня и наказал: дал мне другой характер, что нет во мне ни малейшей гордости, хоть в глаза наплюй, по щекам отдуй, только бы пьяным быть, про себя забыть". "И что же, - спрашиваю, - теперь ты уже на этот характер не ропщешь?" "Не ропщу, - отвечает, - потому что оно хотя хуже, но зато лучше". "Как это, мол, так: я что-то не понимаю, как это: хуже, но лучше?" "А так, - отвечает, - что теперь я только одно знаю, что себя гублю, а зато уже других губить не могу, ибо от меня все отвращаются. Я, - говорит, - теперь все равно что Иов на гноище (*23), и в этом, - говорит, - все мое счастье и спасение", - и сам опять водку допил, и еще графин спрашивает, и молвит: "А ты знаешь ли, любезный друг: ты никогда никем не пренебрегай, потому что никто не может знать, за что кто какой страстью мучим и страдает. Мы, одержимые, страждем, а другим зато легче. И сам ты если какую скорбь от какой-нибудь страсти имеешь, самовольно ее не бросай, чтобы другой человек не поднял ее и не мучился; а ищи такого человека, который бы добровольно с тебя эту слабость взял". "Ну, где же, - говорю, - возможно такого человека найти! Никто на это не согласится". - "Отчего так? - отвечает, - да тебе даже нечего далеко ходить: такой человек перед тобою, я сам и есть такой человек". Я говорю: "Ты шутишь?" Но он вдруг вскакивает и говорит: "Нет, не шучу, а если не веришь, так испытай". "Ну как, - говорю, - я могу это испытывать?" "А очень просто: ты желаешь знать, каково мое дарование? У меня ведь, брат, большое дарование: я вот, видишь, - я сейчас пьян... Так или нет: пьян я?" Я посмотрел на него и вижу, что он совсем сизый, и весь осоловевши, и на ногах покачивается, и говорю: "Да разумеется, что ты пьян". А он отвечает: "Ну, теперь отвернись на минуту на образ и прочитай в уме "Отче наш". Я отвернулся и действительно, только "Отче наш", глядя на образ, в уме прочитал, а этот пьяный баринок уже опять мне командует: "А ну-ка погляди теперь на меня? пьян я теперь или нет?" Обернулся я и вижу, что он, точно ни в одном глазу у него ничего не было, и стоит, улыбается. Я говорю: "Что же это значит: какой это секрет?" А он отвечает: "Это, - говорит, - не секрет, а это называется магнетизм". "Не понимаю, мол, что это такое?" "Такая воля, - говорит, - особенная в человеке помещается, и ее нельзя ни пропить, ни проспать, потому что она дарована. Я, - говорит, - это тебе показал для того, чтобы ты понимал, что я, если захочу, сейчас могу остановиться и никогда не стану пить, но я этого не хочу, чтобы другой кто-нибудь за меня не запил, а я, поправившись, чтобы про бога не позабыл. Но с другого человека со всякого я готов и могу запойную страсть в одну минуту свести". "Так сведи, - говорю, - сделай милость, с меня!" "А ты, - говорит, - разве пьешь?" "Пью, - говорю, - и временем даже очень усердно пью". "Ну так не робей же, - говорит, - это все дело моих рук, и я тебя за твое угощение отблагодарю: все с тебя сниму". "Ах, сделай милость, прошу, сними!" "Изволь, - говорит, - любезный, изволь: я тебе это за твое угощение сделаю; сниму и на себя возьму", - и с этим крикнул опять вина и две рюмки. Я говорю: "На что тебе две рюмки?" "Одна, - говорит, - для меня, другая - для тебя!" "Я, мол, пить не стану". А он вдруг как бы осерчал и говорит: "Тссс! силянс! [молчание (франц.)] молчать! Ты теперь кто? - больной". "Ну, мол, ладно, будь по-твоему: я больной". "А я, - говорит, - лекарь, и ты должен мои приказания исполнять и принимать лекарство", - и с этим налил и мне и себе по рюмке и начал над моей рюмкой в воздухе, вроде как архиерейский регент, руками махать. Помахал, помахал и приказывает: "Пей!" Я было усумнился, но как, по правде сказать, и самому мне винца попробовать очень хотелось и он приказывает: "Дай, - думаю, - ни для чего иного, а для любопытства выпью!" - и выпил. "Хороша ли, - спрашивает, - вкусна ли, или горька?" "Не знаю, мол, как тебе сказать". "А это значит, - говорит, - что ты мало принял", - и налил вторую рюмку и давай опять над нею руками мотать. Помотает-помотает и отр |
|