|
|
| "Главная". | - их обрезывают, - а чтобы ушки прямо стояли, в них рожки суют. Если кто паристых лошадей подбирает и если, например, один конь во лбу с звездочкой, - барышники уже так и зрят, чтобы такую звездочку другой приспособить: пемзою шерсть вытирают или горячую репу печеную приложат где надо, чтобы белая шерсть выросла, она сейчас и идет, но только всячески если хорошо смотреть, то таким манером ращенная шерстка всегда против настоящей немножко длиннее и пупится, как будто бородочка. Еще больше барышники обижают публику глазами: у иной лошади западинки ввалившись над глазом, и некрасиво, но барышник проколет кожицу булавкой, а потом приляжет губами и все в это место дует, и надует так, что кожа подымется и глаз освежеет, и красиво станет. Это легко делать, потому что если лошади на глаз дышать, ей это приятно, от теплого дыхания, и она стоит не шелохнется, но воздух выйдет, и у нее опять ямы над глазами будут. Против этого одно средство: около кости щупать, не ходит ли воздух. Но еще того смешнее, как слепых лошадей продают. Это точно комедия бывает. Офицерик, например, крадется к глазу коня с соломинкой, чтобы испытать, видит ли конь соломинку, а сам того не видит, что барышник в это время, когда лошади надо головой мотнуть, кулаком ее под брюхо или под бок толкает. А иной хоть и тихо гладит, но у него в перчатке гвоздик, и он будто гладит, а сам кольнет". И я своему ремонтеру против того, что здесь сейчас упомянул, вдесятеро более объяснил, но ничего ему это в пользу не послужило: назавтра, гляжу, он накупил коней таких, что кляча клячи хуже, и еще зовет меня посмотреть и говорит: "Ну-ка, брат, полюбуйся, как я наловчился коней понимать". Я взглянул, рассмеялся и отвечаю, что, мол, и смотреть нечего: "У этой плечи мясисты, - будет землю ногами цеплять; эта ложится - копыто под брюхо кладет и много что чрез годок себе килу намнет; а эта, когда овес ест, передней ногою топает и колено об ясли бьет", - и так всю покупку раскритиковал, и все правильно на мое вышло. Князь на другой день и говорит: "Нет, Иван, мне, точно, твоего дарования не понять, а лучше служи ты сам у меня конэсером и выбирай ты, а я только буду деньги платить". Я согласился и жил отлично целые три года, не как раб и наемник, а больше как друг и помощник, и если бы не выходы меня одолели, так я мог бы даже себе капитал собрать, потому что, по ремонтирскому заведению, какой заводчик ни приедет, сейчас сам с ремонтером знакомится, а верного человека подсылает к конэсеру, чтобы как возможно конэсера на свою сторону задобрить, потому что заводчики знают, что вся настоящая сила не в ремонтере, а в том, если который имеет при себе настоящего конэсера. Я же был, как докладывал вам, природный конэсер и этот долг природы исполнял совестно: ни за что я того, кому служу, обмануть не мог. И мой князь это чувствовал и высоко меня уважал, и мы жили с ним во всем в полной откровенности. Он, бывало, если проиграется где-нибудь ночью, сейчас утром как встанет, идет в архалучке ко мне в конюшню и говорит: "Ну что, почти полупочтеннейший мой Иван Северьяныч! Каковы ваши дела?" - Он все этак шутил, звал меня _почти полупочтенный_, но почитал, как увидите, вполне. А я знал, что это обозначает, если он с такой шуткой идет, и отвечу, бывало: "Ничего, мол: мои дела, слава богу, хороши, а не знаю, как ваше сиятельство, каковы ваши обстоятельства?" "Мои, - говорит, - так довольно гадки, что даже хуже требовать не надо". "Что же это такое, мол, верно, опять вчера продулись по-анамеднешнему?" "Вы, - отвечает, - изволили отгадать, мой полупочтеннейший, продулся я-с, продулся". "А на сколько, - спрашиваю, - вашу милость облегчило?" Он сейчас же и ответит, сколько тысяч проиграл, а я покачаю головою да говорю: "Продрать бы ваше сиятельство хорошо, да некому". Он рассмеется и говорит: "То и есть, что некому". "А вот ложитесь, мол, на мою кроватку, я вам чистенький кулечек в голову положу, а сам вас постегаю". Он, разумеется, и начнет подъезжать, чтобы я ему на реванж денег дал. "Нет, ты, - говорит, - лучше меня не пори, а дай-ка мне из расходных денег на реванжик: я пойду отыграюсь и всех обыграю". "Ну уж это, - отвечаю, - покорно вас благодарю, нет уже, играйте, да не отыгрывайтесь". "Как, благодаришь! - начнет смехом, а там уже пойдет сердиться: - Ну, пожалуйста, - говорит, - не забывайся, прекрати надо мною свою опеку и подай деньги". Мы спросили Ивана Северьяныча, давал ли он своему князю на реванж? - Никогда, - отвечал он. - Я его, бывало, либо обману: скажу, что все деньги на овес роздал, либо просто со двора сбегу. - Ведь он на вас небось за это сердился? - Сердился-с; сейчас, бывало, объявляет: "Кончено-с; вы у меня, полупочтеннейший, более не служите". Я отвечаю: "Ну и что же такое, и прекрасно. Пожалуйте мой паспорт". "Хорошо-с, - говорит, - извольте собираться: завтра получите ваш паспорт". Но только назавтра у нас уже никогда об этом никакого разговору больше не было. Не более как через какой-нибудь час он, бывало, приходит ко мне совсем в другом расположении и говорит: "Благодарю вас, мой премного-малозначащий, что вы имели характер и мне на реванж денег не дали". И так он это всегда после чувствовал, что если и со мною что-нибудь на моих выходах случалось, так он тоже как брат ко мне снисходил. - А с вами что же случалось? - Я же вам объяснял, что выходы у меня бывали. - А что это значит _выходы_? - Гулять со двора выходил-с. Обучась пить вино, я его всякий день пить избегал и в умеренности никогда не употреблял, но если, бывало, что меня растревожит, ужасное тогда к питью усердие получаю и сейчас сделаю выход на несколько дней и пропадаю. А брало это меня и не заметишь отчего; например, когда, бывало, отпущаем коней, кажется, и не братья они тебе, а соскучаешь по них и запьешь. Особенно если отдалишь от себя такого коня, который очень красив, то так он, подлец, у тебя в глазах и мечется, до того, что как от наваждения какого от него скрываешься, и сделаешь выход. - Это значит - запьете? - Да-с; выйду и запью. - И надолго? - М... н... н... это не равно-с, какой выход задастся: иногда пьешь, пока все пропьешь, и либо кто-нибудь тебя отколотит, либо сам кого побьешь, а в другой раз покороче удастся, в части посидишь или в канаве выспишься, и доволен, и отойдет. В таковых случаях я уже наблюдал правило и, как, бывало, чувствую, что должен сделать выход, прихожу к князю и говорю: "Так и так, ваше сиятельство, извольте принять от меня деньги, а я пропаду". Он уже и не спорит, а принимает деньги или только спросит, бывало: "Надолго ли, ваша милость, вздумали зарядить?" Ну, я отвечаю, судя по тому, какое усердие чувствую: на большой ли выход или на коротенький. И я уйду, а он уже сам и хозяйничает и ждет меня, пока кончи |
|