|
|
| "Главная". | нером кивают и все прощенья и живота просят. Я вижу, что хорошо мое дело заиграло: верно, уже я за все свои грехи оттерпелся, и прошу: "Мать пресвятая владычица, Николай Угодник, лебедики мои, голубчики, помогите мне, благодетели!" А сам татар строго спрашиваю: "В чем и на какой конец я вас должен простить и животом жаловать?" "Прости, - говорят, - что мы в твоего бога не верили". "Ага, - думаю, - вон оно как я их пугнул", - да говорю: "Ну уж нет, братцы, врете, этого я вам за противность релегии ни за что не прощу!" Да сам опять зубами скрип да еще трубку распечатал. Эта вышла с ракитою... Страшный огонь и треск. Кричу я на татар: "Что же: еще одна минута, и я вас всех погублю, если вы не хотите в моего бога верить". "Не губи, - отвечают, - мы все под вашего бога согласны подойти". Я и перестал фейверки жечь и окрестил их в речечке. - Тут же, в это самое время и окрестили? - В эту же самую минуту-с. Да и что же тут было долго время препровождать? Надо, чтобы они одуматься не могли. Помочил их по башкам водицей над прорубью, прочел "во имя отца и сына", и крестики, которые от мисанеров остались, понадевал на шеи, и велел им того убитого мисанера чтобы они за мученика почитали и за него молились, и могилку им показал. - И они молились? - Молились-с. - Ведь они же никаких молитв христианских, чай, не знали, или вы их выучили? - Нет; учить мне их некогда было, потому что я видел, что мне в это время бежать пора, а велел им: молитесь, мол, как до сего молились, по-старому, но только Аллу называть не смейте, а вместо него Иисуса Христа поминайте. Они так и приняли сие исповедание. - Ну, а потом как же все-таки вы от этих новых христиан убежали с своими искалеченными ногами и как вылечились? - А потом я нашел в тех фейверках едкую землю; такая, что чуть ее к телу приложишь, сейчас она страшно тело палит. Я ее и приложил и притворился, будто я болен, а сам себе все, под кошмой лежа, этой едкостью пятки растравливал и в две недели так растравил, что у меня вся как есть плоть на ногах взгноилась и вся та щетина, которую мне татары десять лет назад засыпали, с гноем вышла. Я как можно скорее обмогнулся, но виду в том не подаю, а притворяюсь, что мне еще хуже стало, и наказал я бабам и старикам, чтобы они все как можно усердней за меня молились, потому что, мол, помираю. И положил я на них вроде епитимьи пост, и три дня я им за юрты выходить не велел, а для большей еще острастки самый большой фейверк пустил и ушел... - Но они вас не догнали? - Нет; да и где им было догонять: я их так запостил и напугал, что они небось радешеньки остались и три дня носу из юрт не казали, а после хоть и выглянули, да уже искать им меня далеко было. Ноги-то у меня, как я из них щетину спустил, подсохли, такие легкие стали, что как разбежался, всю степь перебежал. - И все пешком? - А то как же-с, там ведь не проезжая дорога, встретить некого, а встретишь, так не обрадуешься, кого обретешь. Мне на четвертый день чувашин показался, один пять лошадей гонит, говорит: "Садись верхом". Я поопасался и не поехал. - Чего же вы его боялись? - Да так... он как-то мне неверен показался, а притом нельзя было и разобрать, какой он религии, а без этого на степи страшно. А он, бестолковый, кричит: "Садись, - кричит, - веселей, двое будем ехать". Я говорю: "А кто ты: может быть, у тебя бога нет?" "Как, - говорит, - нет: это у татарина бока нет, он кобылу ест, а у меня есть бок". "Кто же, - говорю, - твой бог?" "А у меня, - говорит, - все бок: и солнце бок, и месяц бок, и звезды бок... все бок. Как у меня нет бок?" "Все!.. гм... все, мол, у тебя бог, а Иисус Христос, - говорю, - стало быть, тебе не бог?" "Нет, - говорит, - и он бок, и богородица бок, и Николач бок..." "Какой, - говорю, - Николач?" "А что один на зиму, один на лето живет". Я его похвалил, что он русского Николая Чудотворца уважает. "Всегда, - говорю, - его почитай, потому что он русский", - и уже совсем было его веру одобрил и совсем с ним ехать хотел, а он, спасибо, разболтался и выказался. "Как же, - говорит, - я Николача почитаю: я ему на зиму пущай хоть не кланяюсь, а на лето ему двугривенный даю, чтоб он мне хорошенько коровок берег, да! Да еще на него одного не надеюсь, так Керемети (*22) бычка жертвую". Я и рассердился. "Как же, - говорю, - ты смеешь на Николая Чудотворца не надеяться и ему, русскому, всего двугривенный, а своей мордовской Керемети поганой целого бычка! Пошел прочь, - говорю, - не хочу я с тобою... я с тобою не поеду, если ты так Николая Чудотворца не уважаешь". И не поехал: зашагал во всю мочь, не успел опомниться, смотрю, к вечеру третьего дня вода завиднелась и люди. Я лег для опаски в траву и высматриваю: что за народ такой? Потому что боюсь, чтобы опять еще в худший плен не попасть, но вижу, что эти люди пищу варят... Должно быть, думаю, христиане... Подполоз еще ближе: гляжу, крестятся и водку пьют, - ну, значит, русские!.. Тут я и выскочил из травы и объявился. Это, вышло, ватага рыбная: рыбу ловили. Они меня, как надо землякам, ласково приняли и говорят: "Пей водку!" Я отвечаю: "Я, братцы мои, от нее. с татарвой живучи, совсем отвык". "Ну, ничего, - говорят, - здесь своя нацыя, опять привыкнешь: пей!" Я налил себе стаканчик и думаю: "Ну-ка, господи благослови, за свое возвращение!" - и выпил, а ватажники пристают, добрые ребята. "Пей еще! - говорят, - ишь ты без нее как зачичкался". Я и еще одну позволил и сделался очень откровенный: все им рассказал: откуда я и где и как пребывал. Всю ночь я им, у огня сидя, рассказывал и водку пил, и все мне так радостно было, что я опять на святой Руси, но только под утро этак, уже костерок стал тухнуть и почти все, кто слушал, заснули, а один из них, ватажный товарищ, говорит мне: "А паспорт же у тебя есть?" Я говорю: "Нет, нема". "А если, - говорит, - нема, так тебе здесь будет тюрьма". "Ну так я, - говорю, - я от вас не пойду; а у вас небось тут можно жить и без паспорта?" А он отвечает: "Жить, - говорит, - у нас без паспорта можно, но помирать нельзя". Я говорю: "Это отчего?" "А как же, - говорит, - тебя поп запишет, если ты без паспорта?" "Так как же, мол, мне на такой случай быть?" "В воду, - говорит, - тебя тогда бросим на рыбное пропитание". "Без попа?" "Без попа". Я, в легком подпитии будучи, ужасно этого испугался и стал плакать и жалиться, а рыбак смеется. "Я, - говорит, - над тобою шутил: помирай смело, мы тебя в родную землю зароем". Но я уже очень огорчился и говорю: "Хороша, мол, шутка. Если вы этак станете надо мною часто шутить, так я и до другой весны не доживу". И чуть этот последний товарищ заснул, я поскорее поднялся и пошел прочь, и пришел в Астрахань, заработал на поденщине рубль и с того ч |
|