![Очарованный странник - Николай Лесков]()
|
| "Главная". |
у него нет, что его бог без всего послал, с одной мудростью, ну,
однако, они ему не поверили, а сгребли уголья, где костер горел,
разостлали на горячую золу коневью шкуру, положили на нее и стали
потряхивать. Говори им да говори: где деньги? А как видят, что он весь
почернел и голосу не подает:
"Стой, - говорят, - давай мы его по горло в песок закопаем: может быть,
ему от этого проходит".
И закопали, но, однако, жидовин так закопанный и помер, и голова его
долго потом из песку чернелась, но дети ее стали пужаться, так срубили ее
и в сухой колодец кинули.
- Вот тебе и проповедуй им!
- Да-с; очень трудно, но а деньги у этого жидовина все-таки ведь были.
- Были?!
- Были-с; его потом волки тревожить стали и шакалки, и всего по
кусочкам из песку повытаскали, и наконец добрались и до обуви. Тут
сапожонки растормошили, а из подметки семь монет выкатились. Нашли их
потом.
- Ну, а как же вы-то от них вырвались?
- Чудом спасен.
- Кто же это чудо сделал, чтобы вас избавить?
- Талафа.
- Это кто же такой этот Талафа: тоже татарин?
- Нет-с; он другой породы, индийской, и даже не простой индеец, а ихний
бог, на землю сходящий.
Упрошенный слушателями, Иван Северьяныч Флягин рассказал нижеследующее
об этом новом акте своей житейской драмокомедии.
9
- После того как татары от наших мисанеров избавились, опять прошел без
мала год, и опять была зима, и мы перегнали косяки тюбеньковать на сторону
поюжнее, к Каспию, и тут вдруг одного дня перед вечером пригонили к нам
два человека, ежели только можно их за человеков считать. Кто их знает,
какие они и откуда и какого рода и звания. Даже языка у них никакого
настоящего не было, ни русского, ни татарского, а говорили слово
по-нашему, слово по-татарски, а то промеж себя невесть по-каковски. Оба не
старые, один черный, с большой бородой, в халате, будто и на татарина
похож, но только халат у него не пестрый, а весь красный, и на башке
острая персианская шапка; а другой рыжий, тоже в халате, но этакий
штуковатый: все ящички какие-то при себе имел, и сейчас чуть ему время
есть, что никто на него не смотрит, он с себя халат долой снимет и
остается в одних штанцах и в курточке, а эти штанцы и курточка по-такому
шиты, как в России на заводах у каких-нибудь немцев бывает. И все он,
бывало, в этих ящичках что-то вертит да перебирает, а что такое у него там
содержалось? - лихо его ведает. Говорили, будто из Хивы пришли коней
закупать и хотят там у себя дома с кем-то войну делать, а с кем - не
сказывают, но только все татарву против русских подущают. Слышу я, этот
рыжий, - говорить он много не умеет, а только выговорит вроде как
по-русски "нат-шаль-ник" и плюнет; но денег с ними при себе не было,
потому что они, азияты, это знают, что если с деньгами в степь приехать,
то оттоль уже с головой на плечах не выедешь, а манули они наших татар,
чтобы им косяки коней на их реку, на Дарью, перегнать и там расчет
сделать. Татарва и туда и сюда мыслями рассеялись и не знают: согласиться
на это или нет? Думают, думают, словно золото копают, а, видно, чего-то
боятся.
А те их то честью уговаривали, а потом тоже и пугать начали.
"Гоните, - говорят, - а то вам худо может быть: у нас есть бог Талафа,
и он с нами свой огонь прислал. Не дай бог, как рассердится".
Татары того бога не знают и сомневаются, что он им сделать может в
степи зимою с своим огнем, - ничего. Но этот чернобородый, который из Хивы
приехал, в красном халате, говорит, что если, говорит, вы сомневаетесь, то
Талафа вам сею же ночью свою силу покажет, только вы, говорит, если что
увидите или услышите, наружу не выскакивайте, а то он сожжет. Разумеется,
всем это среди скуки степной, зимней, ужасть как интересно, и все мы хотя
немножко этой ужасти боимся, а рады посмотреть: что такое от этого
индийского бога будет; чем он, каким чудом проявится?
Позабрались мы с женами и с детьми под ставки [под кибитки] рано и
ждем... Все темно и тихо, как и во всякую ночь, только вдруг, так в первый
сон, я слышу, что будто в степи что-то как вьюга прошипело и хлопнуло, и
сквозь сон мне показалось, будто с небеси искры посыпались.
Схватился я, гляжу, и жены мои ворочаются, и ребята заплакали.
Я говорю:
"Цыть! заткните им глотки, чтобы сосали и не плакали".
Те зацмоктали, и стало опять тихо, а в темной степи вдруг опять вверх
огонь зашипел... зашипело и опять лопнуло...
"Ну, - думаю, - однако, видно, Талафа-то не шутка!"
А он мало спустя опять зашипел, да уже совсем на другой манер, - как
птица огненная, выпорхнул с хвостом, тоже с огненным, и огонь
необыкновенно какой, как кровь красный, а лопнет, вдруг все желтое
сделается и потом синее станет.
По становищу, слышу, все как умерло. Не слыхать этого, разумеется,
никому нельзя, этакой пальбы, во все, значит, оробели и лежат под
тулупами. Только слышно, что земля враз вздрогнет, затрясется и опять
станет. Это, можно разуметь, кони шарахаются и все в кучу теснятся, да
слышно раз было, как эти хивяки или индийцы куда-то пробегли, и сейчас
опять по степи огонь как пустится змеем... Кони как зынули на то, да и
понеслись... Татарва и страх позабыли, все повыскакали, башками трясут,
вопят: "Алла! Алла!" - да в погоню, а те, хивяки, пропали, и следа их нет,
только один ящик свой покинули по себе на память... Вот тут как все наши
батыри угнали за табуном, а в стану одни бабы да старики остались, я и
догляделся до этого ящика: что там такое? Вижу, в нем разные земли, и
снадобья, и бумажные трубки: я стал раз одну эту трубку близко к костру
рассматривать, а она как хлопнет, чуть мне огнем все глаза не выжгло, и
вверх полетела, а там... бббаххх, звездами рассыпало... "Эге, - думаю
себе, - да это, должно, не бог, а просто фейверок, как у нас в публичном
саду пускали", - да опять как из другой трубки бабахну, а гляжу, татары,
кои тут старики остались, уже и повалились и ничком лежат кто где упал да
только ногами дрыгают... Я было попервоначалу и сам испугался, но потом
как увидал, что они этак дрыгают, вдруг совсем в иное расположение пришел
и, с тех пор как в полон попал, в первый раз как заскриплю зубами, да и ну
на них вслух какие попало незнакомые слова произносить. Кричу как можно
громче:
"Парле-бьен-комса-шире-мир-ферфлюхтур-мин-адъю-мусью!"
Да еще трубку с вертуном выпустил... Ну, тут уже они, увидав, как
вертун с огнем ходит, все как умерли... Огонь погас, а они все лежат, и
только нет-нет один голову поднимет, да и опять сейчас мордою вниз, а сам
только пальцем кивает, зовет меня к себе. Я подошел и говорю:
"Ну, что? признавайся, чего тебе, проклятому: смерти или живота?",
потому что вижу, что они уже страсть меня боятся.
"Прости, - говорят, - Иван, не дай смерти, а дай живота".
А в другом месте тоже и другие таким ма
|
|