![Очарованный странник - Николай Лесков]()
|
| "Главная". |
много денег в
карты выиграл и сказал, что хочет ей в удовольствие мне тысячу рублей дать
за то, чтобя я то есть ей ее дочку отдал.
"Ну, уж вот этого, - говорю, - никогда не будет".
"Отчего же, Иван? отчего же? - пристает. - Неужто тебе меня и ее не
жаль, что мы в разлуке?"
"Ну, мол, жаль или не жаль, а только я себя не продавал ни за большие
деньги, ни за малые, и не продам, а потому все ремонтеровы тысячи пусть
при нем остаются, а твоя дочка при мне".
Она плакать, а я говорю:
"Ты лучше не плачь, потому что мне все равно".
Она говорит:
"Ты бессердечный, ты каменный".
А я отвечаю:
"Совсем, мол, я не каменный, а такой же как все, костяной да жильный, а
я человек должностной и верный: взялся хранить дитя, и берегу его".
Она убеждает, что ведь, посуди, говорит, и самому же дитяти у меня
лучше будет!
"Опять-таки, - отвечаю, - это не мое дело".
"Неужто же, - вскрикивает она, - неужто же мне опять с дитем моим
должно расставаться?"
"А что же, - говорю, - если ты, презрев закон и религию..."
Но только не договорил я этого, что хотел сказать, как вижу, к нам по
степи легкий улан идет. Тогда полковые еще как должно ходили, с форсом, в
настоящей военной форме, не то что как нынешние, вроде писарей. Идет этот
улан-ремонтер, такой осанистый, руки в боки, а шинель широко наопашку
несет... силы в нем, может быть, и нисколько нет, а форсисто... Гляжу на
этого гостя и думаю: "Вот бы мне отлично с ним со скуки поиграть". И
решил, что чуть если он ко мне какое слово заговорит, я ему непременно как
ни можно хуже согрублю, и авось, мол, мы с ним здесь, бог даст, в свое
удовольствие подеремся. Это, восторгаюсь, будет чудесно, и того, что мне в
это время говорит и со слезами моя барынька лепечет, уже не слушаю, а
только играть хочу.
5
- Только, решивши себе этакую потеху добыть, я думаю: как бы мне лучше
этого офицера раздразнить, чтобы он на меня нападать стал? и взял я сел,
вынул из кармана гребень и зачал им себя будто в голове чесать; а офицер
подходит и прямо к той своей барыньке.
Она ему - та-та-та, та-та: все, значит, о том, что я ей дитя не даю.
А он ее по головке гладит и говорит:
"Ничего это, душенька, ничего: я против него сейчас средство найду.
Деньги, - говорит, - раскинем, у него глаза разбежатся; а если и это
средство не подействует, так мы просто отнимем у него ребенка", - и с этим
самым словом подходит ко мне и подает мне пучок ассигнаций, а сам говорит:
"Вот, - говорит, - тут ровно тысяча рублей, - отдай нам дитя, а деньги
бери и ступай куда хочешь".
А я нарочно невежничаю, не скоро ему отвечаю: прежде встал потихонечку;
потом гребень на поясок повесил, откашлянулся и тогда молвил:
"Нет, - говорю, - это твое средство, ваше благородие, не подействует",
- а сам взял, вырвал у него из рук бумажки, поплевал на них да и бросил,
говорю:
"Тубо, - пиль, апорт, подними!"
Он огорчился, весь покраснел, да на меня; но мне, сами можете видеть
мою комплекцыю, - что же мне с форменным офицером долго справляться: я его
так слегка пихнул, он и готов: полетел и шпоры вверх задрал, а сабля на
сторону отогнулася. Я сейчас топнул, на эту саблю его ногой наступил и
говорю:
"Вот тебе, - говорю, - и храбрость твою под ногой придавлю".
Но он хоть силой плох, но отважный был офицерик: видит, что сабельки
ему у меня уже не отнять, так распоясал ее да с кулачонками ко мне борзо
кидается... Разумеется, и эдак он от меня ничего, кроме телесного
огорчения, для себя не получил, но понравилось мне, как он характером
своим был горд и благороден: я не беру его денег, и он их тоже не стал
подбирать.
Как перестали мы драться, я кричу:
"Возьми же, ваше сиятельство, свои деньги подбери, на прогоны годится!"
Что же вы думаете: ведь не поднял, а прямо бежит и за дитя хватается;
но, разумеется, он берет дитя за руку, а я сейчас же хвать за другую и
говорю:
"Ну, тяни его: на чию половину больше оторвется".
Он кричит:
"Подлец, подлец, изверг!" - и с этим в лицо мне плюнул и ребенка
бросил, а уже только эту барыньку увлекает, а она в отчаянии прежалобно
вопит и, насильно влекома, за ним хотя следует, но глаза и руки сюда ко
мне и к дите простирает... и вот вижу я и чувствую, как она, точно живая,
пополам рвется, половина к нему, половина к дитяти... А в эту самую минуту
от города, вдруг вижу, бегит мой барин, у которого я служу, и уже в руках
пистолет, и он все стреляет из того пистолета да кричит:
"Держи их, Иван! Держи!"
"Ну как же, - думаю себе, - так я тебе и стану их держать! Пускай
любятся!" - да догнал барыньку с уланом, даю им дитя и говорю:
"Нате вам этого пострела! Только уже теперь и меня, - говорю, -
увозите, а то он меня правосудию сдаст, потому что я по беззаконному
паспорту".
Она говорит:
"Уедем, голубчик Иван, уедем, будем с нами жить".
Так мы и ускакали и девчурку, мою воспитомку, с собой увезли, а тому
моему барину коза, да деньги, да мой паспорт остались.
Всю дорогу я с этими своими с новыми господами все на козлах на
тарантасе, до самой Пензы едучи, сидел и думал: хорошо ли же это я сделал,
что я офицера бил? ведь он присягу принимал, и на войне с саблею отечество
защищает, и сам государь ему, по его чину, может быть, "вы" говорит, а я,
дурак, его так обидел!.. А потом это передумаю, начну другое думать: куда
теперь меня еще судьба определит; а в Пензе тогда была ярмарка, и улан мне
говорит:
"Послушай, Иван, ты ведь, я думаю, знаешь, что мне тебя при себе
держать нельзя".
Я говорю:
"Почему же?"
"А потому, - отвечает, - что я человек служащий, а у тебя никакого
паспорта нет".
"Нет, у меня был, - говорю, - паспорт, только фальшивый".
"Ну вот видишь, - отвечает, - а теперь у тебя и такого нет. На же вот
тебе двести рублей денег на дорогу и ступай с богом куда хочешь".
А мне, признаюсь, ужасть как неохота была никуда от них идти, потому
что я то дитя любил; но делать нечего, говорю:
"Ну, прощайте, - говорю, - покорно вас благодарю на вашем награждении,
но только еще вот что".
"Что, - спрашивает, - такое?"
"А то, - отвечаю, - что я перед вами виноват, что дрался с вами и
грубил".
Он рассмеялся и говорит:
"Ну что это, бог с тобой, ты добрый мужик".
"Нет-с, это, - отвечаю, - мало ли что добрый, это так нельзя, потому
что это у меня может на совести остаться: вы защитник отечества, и вам,
может быть, сам государь "вы" говорил".
"Это, - отвечает, - правда: нам, когда чин дают, в бумаге пишут:
"Жалуем вас и повелеваем _вас_ почитать и уважать".
"Ну, позвольте же, - говорю, - я этого никак дальше снесть не могу..."
"А что же, - говорит, - теперь с этим делать. Что ты меня сильнее и
поколотил меня, того назад не вынешь".
"Вынуть, - говорю, - нельзя, а по крайности, для облегчения моей
совести, как вам угодно, а извольте сколько-нибудь раз меня сами уда
|
|